Валерий Акимов
Земля и подземелье

Человечество можно поздравить с тем, что ему удалось-таки воздвигнуть Вавилонскую башню. Достаточно было лишить башню основания, чтобы корпус здания не тянулся к небесам, а облюбовал их как законный житель. Мы – жители поднебесья, граждане неба.
Больше нет тех небес, куда устремляли свои пики башни готических соборов, нет больше земли, из которой выросли старые нью-йоркские небоскрёбы. Привязанность к земле – дикая архаика, как и мечты о полёте. Человек завоевал небо и отменил тем самым понятие верха; небоскрёб сегодня – это символ снятия иерархии «трансцендентное-имманентное» (можно не сомневаться в храмовой сути небоскрёба – вместо воспроизведения божественного образа, мы пришли к его активной презентативности. Храм небесный делается из той же материи, что и божество; дух не населяет образ, и образ, в свою очередь, не взывает к духу. В поднебесье нет символического) и утверждение иного тезиса – тезиса скорости. Как в романах Бернера Вербера: ангелы – это движение, которое они производят, и для этого произведения нет необходимости прибегать к внешним силам, следовательно, нет мира, который обусловливал бы движения, упорядочивал их и приводил к покою; мир – это движение ангела, и ангел – это движение мира.

Сквозь жизнь земную мы достигли жизни небесной, и достигнув её, мы не примем никакую иную жизнь в дальнейшем. Земля вопиёт – она страшит и пугает своими недрами, падение бесконечно (Алиса падает в кроличью нору. Жюль Верн совершает отчаянное путешествие к центру Земли, коего, по сути, нет); небо поёт – сонм чудесных голосов прославляет вознесение, оно прекрасно, потому как, вознесшись, подниматься больше некуда. Человек неба спокоен за свою судьбу, ведь у неё нет ни начала, ни конца. Мы вынесли земную поверхность выше по воздуху, а подземное подняли на свет, теперь недра, будучи некогда самой сокрытостью, оголены, а наша земля теперь – это небо. Не страшно падение – падать некуда, а высота уже не зовёт к себе. Души и тела идут ровно по прямой.

Города будущего, как их изображают в кино, симптоматически отражают новый концепт поднебесья.

Во-первых, отсутствие вертикальной перспективы. Формы не соревнуются друг с другом и не гармонизируют в подобном столкновении; город будущего – это власть горизонтали. Ведь сказано: подниматься бесполезно, мы уже наверху. Вне векторов и направлений, изъятое из суммы факторов и импульсов, движение теперь – это интенсивность движения. Небо освобождает абстракции, воплощает душу и одушевляет тело. Город будущего – это гармония как она есть, поскольку аду, где замкнутые в себе формы уподобляются силам, которые непрестанно борются друг с другом, рай отвечает всеблагой экстериорностью. Небосвод всемогущ и великодушен: здесь внутреннее эквивалентно внешнему, имя вещи – это сама вещь, символ – это событие… Ад – область интерпретаций, а поднебесье – край беззаботного чтения.

Люк Бессон в «Пятом элементе» изобразил земную поверхность как подземелье. Герои летят вниз, прочь от неба, и проваливаются в бездну, которая давно забыла о своей закрытости. Темнота живёт своими законами; переулки хранят в себе чьи-то тени; ходят поезда. Земля стала подземной, здесь нет образной небесной иерархии, все абстракции ожили, оказались близ солнца. Темнота всегда пугает, особенно темнота знака или символа. Люди позарились на небеса, возводя Вавилонскую башню – таким образом было решено покончить с бессознательным. Башне выпала судьба стать идеальным языком, в котором нет вертикальных перспектив, в котором отсутствуют глубина и вершина. То промежуточное, что и является грамматической формой, адекватно воспроизводящей реальность, должно подняться в небо. Не Бог наказал вавилонских архитекторов, их подвела собственная ошибка – грандиозное здание языка шло от земли, находя свой фундамент глубоко в подземелье. Вавилонские строители сошли с ума.
Второе, что отличает города будущего – проницаемость и невесомость. Свет не встретит преград в виде стен и отражений. Безупречно тонкими стёклами отделаны дома и здания, архитектура и жители поднебесья – это одно, величина, сводимая к движению света. Бодрийяр говорил нам, что современность больше доверяет стеклу и ярким краскам. Мы не поднимаемся от тени к свету, мы изначально светоносны, ибо идеальный гражданин неба – ангел.

Вариации не имеют значения и не влекут за собой различий в формах; воображаемое осталось на вынесенном наружу подземелье. Здания не тянутся ввысь; архитектура, принимаемая как излишек, кумулирует в себе лишь самые элементарные формы. Если на земле мы искали избыток, когда принимали его в качестве небесного элемента – то, что в силах заставить земную твердь разверзнуться, - то в поднебесье потребность в излишке отпадает, поскольку свет и без того избыточен, избыточен даже для самого себя. Земля постоянно прячется в себе, ища компенсацию собственному избытку; свет распространяется, поскольку единственным, чем он может компенсировать себя, является границей.
«Метрополис» Фриц Ланг, 1927 г.
Человек отверг старые воззрения на жизнь неба и земли. Ланг приврал, представив Метрополис. Весь этот город – не более чем машина, и даже жители Верха – это часть машины, которая черпает энергию для собственной производительности внизу. Метрополис – это корпус телесный, но город будущего – это герменевтический корпус, где язык не сломан речью, где поэтика равнозначна критике, а чтение – интерпретации. Вавилонская башня – это прежде всего отсутствие различия. Однако, Ланг предугадал первую стадию завоевания неба – вынесение на поверхность подземного, дискредитирование Ungrund.

Некогда изобретение лифта поразило человека – не нужно прилагать никаких усилий, чтобы подняться наверх, преодолевать этажи. Лифт стал кочующим предикатом этажа, здание более не собиралось благодаря своей конструкции, главенствующим стал стержень лифтовой шахты. Ось брала начало у самой земли и открывала новое пространство – пространство этажей. Проницаемые стены, проницаемый пол – здания в городе будущего сводятся к этажной концепции, в основе своей имеющей фрактальную структуру. Именно образ тождественности был важнейшим на всех этапах строительства Вавилонской башни. Лифт не поднимает и не опускает – он передвигается, кочует, никогда не останавливаясь. Город будущего столь же незыблем, сколь и подвижен (воздушный город Колумбия в Bioshock Infinite – настоящий город будущего, все здания (храмы, как мы выяснили), образуют ризоматическую организацию, где речь о конструкции может идти только в поверхностном ключе: здания не стыкуются улицами, а проспекты не сходятся перекрёстками. Колумбия до конца архитектурна, поскольку идея города довлеет его камню и цементу. Воздушный город производителен и антипроизводителен одновременно; это истинная Вавилонская башня, где этажи тасуются, они не центрированы определённым кодом и не иерархизированы, как вертикально, так и горизонтально, единственное, что собирает этажи вместе – это скорость лифта. Да и сама лифтовая ось весьма подвижна и бестраекторна); любая заминка, любая тень – это риск образования преисподней в поднебесье.
«Метрополис» Фриц Ланг, 1927 г.
Вавилонская башня – торжество арифметики, комплексные и иррациональные числа, а вместе с ними и дроби поглощены натуральным рядом. Город будущего представляет собой давно лелеемую герменевтами мечту о мироздании как о тексте, чья структура настолько чиста, что знаку нет необходимости быть интерпретированным; графика сравнена с грамматикой. Небо – это архитектура, поскольку ничем, кроме неё, оно не может являться, раз возможность взлома форм была обезврежена.

Небо – фасад, и только фасад.

Забудем об интерьере!

О скрытом и спрятанном!

О вытесненном!

Забудем о тени!

Мы идеальны, мы открыты, мы – граждане неба!

Язык – это мир, мир – это движение, и движение – это любое тело и форма в городе поднебесья. Человеку удалось возвести Эго на пьедестал без основания – оно осталось там, далеко внизу, на земле.
Made on
Tilda