Валерий акимов
Великая цель
(«Моцарт — навсегда»,
Жан-Люк Годар, 1996 год)
Тема: война и искусство


«Война – это просто. Война – это кусок металла, застрявший в куске плоти».

Искусство – это просто. Искусство – это кусок мысли, застрявший в мозге.

(Если речь идёт о мозге как органе или веществе, используется форма «в мозге». Если мозг – это сознание, ум, используется форма «в мозгу»)

Так всё-таки «в мозгу»…

Нет же, нет!

Это не фильм. Здесь нет законченного целого. Это не кино.

Ошмётки. Он так и сказал. Брань слетала с его уст вместе с капельками горячей слюны. Критик негодовал и плевал в экран. Только эскизы, никакого рисунка.

Мозг – или орган, или ум. Нус. Начало всех вещей. Первый кадр: ожидание, неловкий поцелуй. Встреча и разлука. «Сабина, пожалуйста!» – «Нет больше Сабины!»

Мизансцена – причал.

(запомнить: вода, море!)

Деррида пишет о различае. Он осматривает книжную полку, не в силах выбрать: Ницше, Фрейд, Хайдеггер; или Джойс, Пруст, Кафка. Телефонный разговор с философом. Слова, слова… Но никаких идей, никаких образов.

Ему дали деньги! Ему дали людей! А он что сделал?!

Режиссёр сидит спиной к зрителю. Перед ним море. Не факт, что зритель видит то же самое, что и режиссёр.

В поисках ответа о сущности искусства есть риск попасть в зону боевых действий. Это троп? Это аллегория? Это символ?

Набор частей, из которых состоит фильм, не приспособлен к конкретной сумме, что говорит об отсутствии транцендентного плана в композиции; то есть отсутствует сама композиция – каждая деталь выпирает, глаголет о себе – вне пространственных координат.

Различае – между одним и другим. Он оставил только «между», подобно Киркегору, который не продвинулся дальше противоречия ИЛИ – ИЛИ. «И когда я смотрю на небо между звёздами, я вижу только то, что исчезло».

Искусство – это война. Я поинтересовался у Бодрийяра, он сказал: войны нет. Будто Плотин дожил до наших дней, заменив эманацию трансляцией. Бесперебойный поток образов. Зритель не должен отвлекаться, не должен думать, ибо мысль – это задержка. Кино умирает.

Тема: война и кино


Я вижу кровь. Я вижу землю в крови. Я вижу лица в крови. Трансляция отменяет дистанцию; вместе с дистанцией исчезает присутствие.

О чём кино? Внучка Альбера Камю едет в Сараево ставить пьесу Мюссе. Ей не повезло прочесть «Миф о Сизифе», особенно когда кафе с чёрными потолками вышли из моды. Спрашивать «о чём?» в наши дни – моветон. «Как» стало «что».

Да в чём здесь смысл?! Я пересмотрел фильм два раза и всё равно ничего не понял.

Боюсь, этот текст не пойдёт дальше заметок, заготовок, отрывков. Это будет текст о тексте.

Похожая ситуация была с «Королём Лиром». Где-то в промежутке, в стороне, на удалённой орбите, но не в самом тексте. Годар играется в феноменологию, как гераклитовские дети. «Это боги», – говорит Гераклит (и Малларме бросает кости)

Текст – это то, что исчезло.

Актриса повторяет «да». Бесконечный дубль. Делёз добавляет новые серии, придумывает новые правила, но режиссёр повторяет «нет».

Неужели искусство бесполезно? Разве оно не служит великим целям – прославлять гений человеческого разума, чествовать мораль и любовь, петь оды гуманистическим идеалам, просвещать, радовать, воодушевлять? Разве искусство не проникнуто чувством прекрасного?

Ройте могилы!

Почитав французских моралистов, он понял, что у человека, который назвал их «моралистами», было своеобразное чувство юмора.

Философия – это игра, где невозможно выиграть, но и проиграть тоже нельзя. Люди – это персонажи какой-то неудачной шутки.

Лезвие лопаты вонзается в землю. Пленников вот-вот расстреляют.
Она пытается рассуждать
(у Годара персонажи не могут мыслить не вслух)
но человек с автоматом непрестанно подгоняет профессора философии.

Сербский повстанец придерживается мнения, что философия и история – это одно и то же. Произведение лишается композици, как и событие утрачивает своё историческое назначение.

(«…сама история оказалась выброшенной на собственную помойку, где скапливаются не только пройденное нами и отошедшее в прошлое, но и все текущие события…» - Бодрийяр)

Вот почему у Годара так часто появляются кадры с читающими людьми. Он ещё не знает, что сказать.

Реплика – это не собственность персонажа. Персонаж автомат, который лишь повторяет то, что ему сказали.

Персонаж – это не собственность актёра. Актёр автомат, который лишь повторяет то, что ему сказали.

Искусство – это война. Против обыденности, против скуки. Искусство – это развлечение. И война тоже стала развлечением.

В поэтике Годара (покуда таковая вообще возможна) ощущается налёт кантианства: по сути, фильм для него является ding en sich. Для Годара нет иного героя, кроме кино, которое говорит всегда о себе самом, и Годар лишь пытается вслушаться в эту речь.

Сплошная рефлексия, причём бестолковая. Слово не находит себе места, коммуникация рушится. Философ оказывается на войне.

Часто я забываю о сюжете, однако, не потому, что предпочитаю ему что-то другое, – я предпочитаю забывать о сюжете.

Диалектика вымерла. Фраза тает в пустоте, какой бы она ни была; семантическая ценность аннулирована. Образ вымершей диалектики – телефон. С кем я говорю? Телефонная линия разорвала причастность голоса к телу.

Годар чем-то напоминает Деррида: текст для него – это текст о тексте. А голос – сообщение сообщения – ставший неотъемлемым элементом телефонных линий – рассылает текст по всему пространству, в никуда.

Голос – прототелефонная связь, где пробудилось стремление заговорить, чтобы услышать себя. Вполне в духе Годара. Неважно, кто говорит. Главное, что он себя слушает. Голос – это образ без образа, пустая интенция.

Воображаемая игра. (Но!) Сама по себе игра является актуализацией воображаемого. В игре отсутствует необходимость в предметности, напротив, предметность – одна из продукций игры. Игровое пространство производит пределы реального. Зритель. Господин Годар не доверяет зрителю. Игра – это просто инсценировка, пресечение одной темпоральности, глобальной, иной, локализованной темпоральностью. В игре нет зрителя – только соучастники. В кино есть зритель? Возможно, Годар не замечает его, ибо не выходит из игры.

Идея модерна. «Современность» - противоречивое понятие. Ведь искусство вечно. И чем только занимаются теоретики!

Игра в бисер. Бестолковое занятие. Гессе так и закончил роман – завершение исчерпано; текст – это сила, стихия, сродни апейрону, он, нерождённый, хаотизирует и мешает синтагмы. Мы – свидетели текстуальных эффектов. Но – сам текст постоянно сбегает от нашего взгляда.

Текст – либидо, бессознательное, материя, субстанция. В самом начале.

Не концовка, а концовки.

«В поиске истории». В поиске синтаксиса. В поиске целого. В поиске идеи.

Постмодерн уже вписан в наш геном. Генеалогия кодов. История видов. Новый виток в эволюционной ветви: человек подступил ближе к информационному потоку. Тело становится рудиментом. Оно – объект экспозиции: политика, война; тела изуродованные, вывернутые, выпотрошенные. Тела на выбор. Оно больше не является для нас непреодолимым наследием.

Упование вместо надежды. Ни чувств, ни любви. Что за мир! Безумный мир. Кино отживает свой век. Заметили, что «с самого начала» кино не то что бы пророчили гибель – ему читали надгробную речь? Кино не успело родиться, но уже испытало все радости смерти.

Кино – бытие-в-смерти.
Нерождённый бог.
Смертствующая смерть.
«Я умер». Вот почему Барта так заинтересовала та повесть Эдгара По.

Всё так не вовремя! Он уже всем надоел со своим нытьём. Заметка: искусство сегодня – очередной приступ шизофрении.

Тут я задумался – душевная болезнь подменяет одну конституцию восприятия другой. Банально. «For ever Mozart» - будто гимн моему бессилию, его перспектива. Всегда ничего не понимать.

Из дневника В. Вулф: «Ничего не получается написать, и я пишу о том, как у меня ничего не получается». Избитый трюк, словно описание можно загнать в капкан. У описания нет иного оператора, кроме него самого. Видимо, текст чертит линии бегства таким образом, что заочно оказывается в стороне от самого себя.

Режиссёр просто отвлёкся. Конечно же нет!

Выбор всё никак не закончится.

НЕТ.
(Так же, как Хайдеггер зачёркивал бытие)
Читаем Фрейда. В отрицании не всё отрицается; напротив, отрицание – ещё одна сторона утверждения. Читаем дальше… Согласие маскируется отвержением. Бессознательный комплекс вносит свои коррективы в дискурс; можно сказать, отрицанием комплекс себя утверждает; другими словами, иначе, чем в отрицании, согласие обнаружить нельзя – то есть невозможно вывести на чистую воду.

Режиссёр никогда не скажет «да». Он не готов. Он ещё не решил. Он будет и дальше бродить вдоль книжных полок в поисках подходящего слова.

Где должно быть образу теперь присутствует усталость. Нет сил даже машину подтолкнуть. Пойдём до Сараево пешком.

Пытаемся выбрать книгу, фильм, реплику, момент, вещь, однако выбор остаётся парадоксом среди избыточности человеческой перцепции. Предмет быстро теряет цену. Происходит овнешнение самой изменчивости, объективация текучести времени.

Если есть слово, которым можно назвать ностальгию по некогда полному присутствию мысли во времени, то это – философия. Она вся пропитана сожалением.

Благовоспитанная Европа несёт луч разума в дикую Европу. Один народ от другого отделяет бездна. Дело не в территории. Язык – он образует этнос. Источник нетерпимости – язык.

Тема: война и искусство (ещё раз)


Полемос распался на множество очагов: локальный конфликт служит репрезентацией международной гегемонии. Войну продали медиа.

Статичный кадр: море. Оно повторяется несколько раз. Потом действие происходит на пляже. Критик пишет: «этот образ…» Деррида пишет, что образ отошёл от своей референтной функции. Критик – молчит. Волна за волной. Закончилась эпоха представления. Время распалось.

(Время не атом, чтобы распадаться)

Как мы от войны перескочили к съёмкам фильма!?

(Мы пытались ему объяснить, но он не унимался. «Да вы сами ничего не понимаете!» - вопил он. Вопль окружил нас – все понимали, что он прав; вместе с тем, все понимали, что водительство правды кончилось)

Однажды Кант поднял глаза к небу и оторопел – вместо Блага он увидел Необусловленность.

(Время распалось)

Годар будто увидел все самые страшные сны философии и решил заняться кино.

Я всю ночь провёл в попытках выдавить из себя хотя бы одно слово – тщетно! Утром я напоминал покойника. Перед глазами я видел кадры из фильма. Когда ко мне обращались, я что-то невнятно отвечал; меня не понимали. Короче, это было похоже на транс. Рецензии не получилось.

«АКТ 5: Поражение разума». Бедный Бертран, его мечта рассыпалась прахом! Разум – это общее название типологии ошибок. У разума всегда были (только) враги. Каждое своё поражение он принимал за победу.

Голос обретает значимость в смешении голосов; шум – это суть голоса, то, что он говорит. Искажения: шипение, треск, хрип, заикание. Голос и речь. Встреча и разлука. Едва узнав себя, как в отражении, в звуке, речь тут же впадает в беспамятство.

Играет музыка – кадр приобретает вненаходимое ему настроение. Неожиданно музыка обрывается – кадру возвращается естественное звучание, и настроение исчезает. В названии ведь фигурирует Моцарт! Значит, музыка несёт важную функцию… пока что никакой другой функции, кроме введения в заблуждение, она не выполняет. Возможно, музыка не выполняет никакой функции – она недееспособна в кадре – стоит ей заиграть, как изображение полностью подавляется возникшим настроением.

Шопенгауэр: музыка эйдетична по своему существу. Она есть искусство.

Искусство – это развлечение. Музыка – это абсолютная трата, вечный праздник.

(тем временем режиссёр сидит на лестнице, курит; он в раздумьях, как всегда; что за столиком в кафе, что в коридоре филармонии)

На ум приходит один пассаж из «Острова доктора Моро», где автор, он же рассказчик, сообщает, что история получилась бы более внятной, обладай он хоть маломальским талантом писателя. Фраза парадоксальна, она несёт в себе нарративный избыток, который обнаруживает в письме стремление отодвинуть точку невозврата на ещё один шаг. Подобно наваждению, незаконченность преследует письмо.

Шекспир сволочь!
(это стоит запомнить)

Годар и не собирался делать фильм. Это скорее сборка, скопление разнородных объектов – вне сюжета, вне идеи.

В чём смысл-то тогда?

Фразу из «Острова доктора Моро» вполне мог бы сказать и сам Годар.

С другой стороны, завершённость так же мнима, как и незаконченность. Монтаж не аналогичен синтаксису. Кадр – не буква, не единица, не величина. Кажется, дробление идёт до тех пор, пока не отыщется сама бессвязность. Так и созвездия утрачивают свой рисунок, а бытие лишается тождества.

Персонажи Беккета постоянно о чём-то говорят; перебивают друг друга, тараторят. Абсурд.
В лесу стоят танки.
Рвутся снаряды.
«Что они собираются воткнуть в наши задницы, мой Жером?»

В «Карабинерах» война, экспрессивно обездоленная, абстрактна и жестока. Какой-то король. Какая-то страна. Один за другим, подобно слоям, с войны снимаются все предикации. Однако сущность войны так и не обнаруживается.
Что есть сущность?
Подобно Кроносу, война пожирает собственных выблядков.
Здесь не поможет даже немецкий идеализм.

Нужно экономить. Вот вам море вместо океана.

Режиссёру нечего делать. За него выбрали тему, за него выбрали сценарий, за него выбрали название. Как и фильм, режиссёр становится результатом отбора. Фильм становится неуместным.

Кто выбирает? Бодрийяр пишет, что теперь отбором руководит капитал.

«Вот почему, должно быть, я всегда ощущал глубокую печаль в кино. И невозможность выражения, и след чего-то сущностного».

Камера не удваивает реальное – она обременяет его онтологическим субстратом: существование – это печальная судьба сущего. Таково кино.

Кино – это просто балаган! Никто не знает, что делать.

Сами съёмки чем-то похожи на театр абсурда. Столько сил потрачено ради изображения. Ради образа. Для кого-то это просто работа. Собрать команду. Нарядить актёров. Выставить свет.

Тема: кино и искусство


«Нечего тут обсуждать!» – проворчал критик. Я упомянал уже о капельках горячей слюны? Он хоть и негодовал, но выглядел растерянным, как ребёнок. Он даже был готов заплакать – в темноте зала ярко блестели его наполняющиеся влагой глаза. Как ребёнок, казалось, он вот-вот закричит, заревёт, попытается уверить нас, что мы ничего не видели. Наверное, потому он и повторял, что это не кино.
Это чёрт знает что.
Мы были с ним согласны, но молчали.
Мы слышали гомон толпы, что собралась у входа в кинотеатр.

(Кино говорит о себе: это иллюзия, вид коллективного помешательства)

В итоге все остались в дураках. И Годар тоже.

Я, кстати, так и не понял, почему болеро «роковое».

Годар остался в дураках. По-другому быть не могло. Вы читали его манифесты, когда он увлекался политикой?
Да, увлекался. Как увлекаются какой-нибудь красивой дамочкой. Дальше флирта дело не заходит. Только болтовня, пёстрая лирика, умопомрачительные кружева словес, за которыми не стоит ничего.

В эпоху рыночной экономики ничего не может ничего не стоить.
Меновая стоимость – это результат снятия самой негации. Цена только подчёркивает тотальность бытия. Всё стало реальным, всё стало скучным.

Искусство – это мера интереса.
Я хочу посмотреть кино, где есть секс, стрельба, погони, взрывы.
Я хочу посмотреть кино, где есть лихо закрученный сюжет, интрига.
Я хочу посмотреть драму.
Я хочу…

Экономика приватизировала желание. Я поставил «Анти-Эдипа» обратно на полку. Спасибо, Жиль, но ты не сказал ничего нового.
Добавление

Из переписки

Я посмотрела «Моцарт навсегда»… как и ожидалось, ничего не поняла, есть только впечатление, как будто посмотрела красивый сон.
Герои так отстранённо ведут себя в плену и перед расстрелом ...события почти никак не связаны, просто символ на символе, сознание сопротивляется этому хаосу и отключается полностью.

Слушай, это интересно. Я никогда не рассматривал этот фильм как сон. В этом вся прелесть – сопоставлять различные точки зрения. Сон – это область совершенной рассинхронизации привычной нам линейной концепции времени, в котором мы обитаем, и символ – это только возможность оказаться вдалеке от самого символа, утонуть в его толковании, таким образом, время смещается, оно движется вспять. Это невероятно! «Символ на символе» – это прекрасно! Сознание сопротивляется – и оно должно сопротивляться. Грамотные психоаналитики пользуются сопротивлением как материалом, с помощью которого можно добраться до более глубоких слоёв психики пациента. Возможно, сопротивление сознания, отторжение им столь «бессмысленной» и «бесстркутурной» структуры – это момент общения с данным фильмом, одна из мер и один из этапов его толкования. Юнг писал о том, что сознание порой стоит брать под узду, чтобы дать таящимся в бессознательном элементам всё же сыграть свою роль в восприятии. Но твои фразы, они будто служат ключом или кодовым словом, что разворачивают проблему, окрашивая её в другие тона. Так живёт фильм - не в каком-то одностороннем смысловом завершении, а в символической многозначности, в возможности подойти к бесконечности толкования. Это действительно похоже на сон; однако сном является не сам фильм, а само восприятие его. Сон – это шаг к высвобождению психики. Нечто вроде пресловутого «расширения сознания». Есть риск просто сойти с ума. Но в символе всегда присутствует соблазн погрузиться в него, ибо символ жив толкованиями того, что он может скрывать. Открывается бесконечное поле бесконечных связей. Это хаос, но не в смысле «бессмыслицы» и противоположности порядку. Хаос – это иной порядок, чьи колебания нужно уметь ощущать. Это радость творчества, это дионисийское безумие, вырвавшееся из лап «настоящего» и «подлинного», что нам наказано видеть в сознательном состоянии. В Евангелии от Матфея сказано «Бодрствуйте!», и это может означать то бодрствование, которое разрывает сон, что кажется нам жизнью; это внезапный, взрывчатый по существу акт, рассеивающий майю. Ведь жизнь много больше наших чувств, а возможно, мы сами просто не вполне доверяем нашим чувствам, нашему восприятию. В общем, ты, наивный зритель, в хорошем смысле «наивный», сказала точные слова. Это сон, правда, и это пробуждает громадный интерес и любопытство.

По поводу «несвязанности событий»... Это может быть связь иного характера, чем связь, скажем, логическая, линейная, сюжетная, хронологическая. Опять-таки, возвращаясь к словам про сон. Ты почти ответила на собственное «непонимание». Сновидение по структуре своей дискретно, а не континуально, и события, что ты видишь во сне, не поддаются каким-то объяснениям потому, что характер связи между ними именно символического толка, а не логического. Вещи связываются не в последовательности, а ассоциативно, в сфере переживаний, поэтому в сновидении может соединиться несколько временных пластов, несколько вещей, которые просто несовместимы друг с другом. Поэтому сон иногда можно назвать «абсурдом», однако этот абсурд - не выкидыш рациональной схемы восприятия. Сон – это способ, которым пытается выразить себя то, что действительно невыразимо, «бессознательное», как сказали бы психоаналитики. Из-за этого Фрейд сравнивал сновидение с иероглифом, где образы распахиваются в широком спектре значений. Сон по определению полисемичен, по сути, сон может обозначать всё, но это, я думаю, вывод уже совершенно радикальный, однако, не лишённый очарования, потому что, одолеваемые порой воспоминаниями о сне, мы понимаем, что сознание – это ещё не вся психика, а символ – это не перечень толкований, исчерпывающих данный символ. Скорее, сам символ исчерпывает нашу меру понимания, чтобы в какой-то момент эту меру внезапно расширить.

Фотографии: кадры из к/ф «Моцарт — навсегда», Жан-Люк Годар, 1996 год
Made on
Tilda