Issei Suda

ВАЛЕРИЙ АКИМОВ
ОЧЕРК ФОТОГРАФИИ
Глава 1. В начале
Она стремится стать больше, чем она есть на самом деле; как бы пытаясь перешагнуть собственное явление, она становится никудышным объектом эстетики. Фотография не эстетична. Искусство не эстетично. Искусство есть везде, где открывается великодушие.
В фотографии как нигде разворачивается проблема трансцендентного и имманентного; пока движение наращивает идеальный корпус, подобный божественному присутствию в мире, тело едва ли не каждый раз спотыкается, падает и бредит, сталкиваясь с очередной рецептивной реакцией. Движение определяется уже-знанием и свободным парением над изведанными территориями, взгляд же противостоит движению. Фотография возвращает нас к земле, вернее, она непрестанно напоминает нам, что душа вполне может быть столь же искалеченной, как и тело; статика низвергает Бога и призывает богов занять их прирождённые позиции среди людей. Кино можно сравнить с монотеистической парадигмой божества, поскольку кинетика подразумевает поверхностное касание очагов безумия. В противоположность этому фото отсылает нас к тем временам, когда боги обитали в домах, близ городов, либо же в далёких краях, чьё былинное дыхание страшит человека, ещё ничего не знающего. На фотографии бог – это тот же человек; в язычестве бог смертен.

Вслед за тем, как человек получил в руки схваченное отображение действительного, действительное обратилось перерождением виртуального. Как ни странно, приход кинематографа ознаменовал скорейшую гибель фотографии, поскольку кино безумным быть не может. Архаика вновь погребена под толщей нарратива; мы движемся быстрее, чем какое-либо светоносное существо, однако, ничто не в силах обогнать само движение, кроме его прекращения. Посчитав фотографическую лихорадку опасным заболеванием, распространившейся до масштабов эпидемии, человек счёл полезным заставить исторгнуть из статики кинетику. Скрытая в сердцевине самой фигуры фигурация вышла за пределы тела, сделав бессознательное подвластным структурам идеального божественного сознания.

Henri Cartier – Bresson
Как только был сделан первый снимок, мир стал древним; с тех пор мы живём среди развалин и воспоминаний.

Фотография архаична. Более того, она уже окаменелость. Какую ещё судьбу можно предречь ей в мире, который наконец добрался до истоков собственной репрезентативности? Письмо света – это утонувшая в прошлом магия; главный герой лавкрафтовских новелл – таинственное знание, которым не в силах овладеть никто из смертных. Но если тайные знания Лавкрафта вечно живы, то фотография вечно мертва. Она больше не крадёт у предметов время, а у человека – облик; объект, разве что годный для археологических исследований, фотографии место на помойке истории, где главный экспонат, по мысли Бодрийяра, сама история. Отныне мир – сам себе соглядатай и сам себе субъект.

Самое страшное, что может настигнуть мир, это отсутствие – зияющая пропасть, откуда смерть распространяет свой взгляд, и фотография, наследница мистерий, концентрирует в себе подобное отсутствие. Область, где жизнь – это главный и непререкаемый закон, не может стать обителью смерти. Фотография изымается и изолируется.

Это так похоже на ту сказку, где герой убивает смерть ради вечной молодости.

Андрей Шапран
Перед какой бы то ни было фотографией мы не можем оставаться бесчувственными. Сам снимок — вроде универсального импульса, зародыш эмоции во внешнем мире; то, что бесперебойно тянет нас к себе, требуя от нас ответа, нашей инициативы. Нет таких снимков, которые не отозвались бы эхом в нашей душе. Фактически, фотографии — это сеть подобных вибрационных волн, прокатывающихся от одного образа к другому — по захолустью, что зовётся «сознанием».

Слепоглухонемое движение вокруг, повисшее в воздухе, не земное и не небесное, циркулирующее в самом эфире с незапамятных времён, ежедневно, ежечасно и ежеминутно; может быть, оно и есть тот самый эфир, чьё существование столь много раз пытались доказать.

Иными словами, это фотографический дискурс.

Фотография не собирает событие в одномоментности (делая тем самым из события монумент), но производит разрыв, из-за которого история оказывается низложенной. Стоит задаться вопросом: что находится по ту сторону разрыва? Интригует не менее чем загадка чёрной дыры, загадка которой — это её изнанка. Что несёт с собою разрыв? Разрыв – это линия ничто, удельная негативность, пустотность. Разрыв – письмо; бумага проваливается вовнутрь письма, летит в бездну, при этом не погибая, не растрачивая свою материальность – в письме бумага узнает себя.

Фотография парадоксальна, как сама мысль – вспышка, мгновение, озарение, искра.
Bill Brandt
Кошачий глаз

Жизнь путает, лжёт, лукавит, сталкивает, бьётся, вяжет один за другим хитроумные узлы – для жизни важно претворение образа в становление, слияние образов в одном общем мерцании, в сонме оголтелых криков. Смерть, в свою очередь, разлиновывает, упорядочивает, ограничивает и разграничивает. Если жизнь ставит запрет, то означать это может лишь вызов данный запрет опрокинуть; в случае со смертью запрет – нечто, имеющее абсолютный характер. Логос приходит в мир тихо – он приходит со смертью.

«Нагрянет смерть с твоими глазами»

У Павезе отличное чутьё. Он даёт не то чтобы доподлинное, но искреннее описание смерти. И почему искреннему не быть подлинным, когда смерть – моя? Смерть – всё мои мысли, какими бы немыслимыми некоторые из них не были; это все события, какими бы невозможными они не казались; при этом тотальность смерти (которая есть жест, поза, росчерк) ограничивается лишь одним субъектом – мной. У жизни нет присущих ей самой способов измышления, жизнь – это маскарад, и за мельтешением масок мы, лишь очень пристально приглянувшись, замечаем отсутствие искомого лица (истинное лицо – лицо как таковое); лик – это мистерия смерти. Нет такой серии событий, что могла бы вывести из себя собственную завершённость; если мы говорим о смерти, мы говорим о мгновении; в смерти все фразы уже рождены. Удел жизни – непрестанное стремление к иному; не поглощение, а постоянное провоцирование и сближение с незавершённым. Жизнь обитает на границах форм, её можно определить как трепет и дрожание другого. Павезе представляет смерть как контраргумент, который можно поставить этому потоку: мысль всё подводит к явленности, к видимости, мысль убирает глубины и восславляет глади, узоры на поверхности. В смерти Павезе видит лицо – только в ней. Я несу в себе завершённость и дарю её невидимому, сам будучи избыточным по отношению к миру. Что может быть более непреодолимым для жизнь, чем смерть? Пляска продолжается, вспыхивают в диком и остервенелом созвучии огни, но наступает момент, когда вся гигантская перспектива, тянущаяся из прошлого в будущее, и наоборот, одним лишь движением сжимается в настоящее мгновении смерти.

«…одна из кошек, взяв мишенью блуждающий по ней тревожный взгляд, его вбирает в свой огромный глаз…»


Поднимаются веки – мир пропадает в зеркальной пропасти, отражение за отражением глубина иссякает, теряя свою значимость, - и глаза закрываются. Веки – челюсти, глаза – разверзнувшаяся навстречу действительному пасть, всепоглощающий желудок, идеальный рот. С изобретением фотоаппарата человек возвёл процесс пожирания в превосходную степень. Свет просачивается сквозь диафрагму, впечатывается в плёнку; перегородка захлопывается – действительность стала мгновенной, одномерной. Перспектива в фотографии сродни насмешке над изначальной глубиной.

Если человеческий глаз может обмануться речью, лелеять вслед за ней пространство и заниматься расстановкой предметов, то глаз кошачий, раз выглянув из-под век, заставляет прежние объёмы вспучиться и устремиться к границе видения. Время есть то, что собирает пространство, когда последнее идёт «навстречу гибели». Пространство разбито временем согласно сверхмалым отрезкам, в которых и кишит смерть.

Внутри фотографии («водоворот зрачка») разыгрывается грандиозная партия линий и плоскостей, их смещений и пересечений. В подобной игре нет глубинных ходов, всё открыто. Видение конституирует и конструирует видимое в качестве идеального панно, всеобъемлющего витража. Смерть выбирает, цепляет, захватывает, оставаясь при этом в стороне от истории и содержания, ведь если смерть случается, то происходит это в другом пространстве.

Фотография – «кошачий глаз», срез множества плоскостей, она же – смерть.


Made on
Tilda