Issei Suda

ВАЛЕРИЙ АКИМОВ
ОЧЕРК ФОТОГРАФИИ
Глава 10. Закрывает лицо руками
Два снимка: один выполнен в чёрно-белой гамме, другой – в цвете. На обеих фотографиях изображён один и тот же персонаж – девушка, на вид ей лет двадцать, она хороша собой, видно, что для подобного существа важен вопрос ухода за собственным телом, хотя, и не особо присматриваясь, мы можем сделать вывод, что экспонат с рождения наделён красотой.

На чёрно-белом снимке девушка сидит на гранитном выступе в каком-то парке, она одета в тёмный (чёрно-белое выполнение девальвирует цвет. Свойство «тёмного» в ч/б харатеризует не факт его наличия, а степень интенции. В любом случае, «тёмный сарафан» отсылает скорее не к доскональному воспроизведению снимка, а повторению чувства) летний сарафан в белую крапинку, и судя по освещённости пространства и покою листвы на заднем плане, фотография сделана в хорошую, ясную погоду.

На цветном снимке наш персонаж стоит на краю пирса; позади располагается стоянка катеров. Мы видим лишь клочок моря, мелкую рябь от поднявшегося бриза; остальной водный массив остаётся за кадром, в невидимой перспективе. Также потоки воздуха подхватывают длинные волосы и несколькими локонами наподобие карандашных линий закрывают женское лицо. Чистый и свежий день под укрытым облачной пеленой небом – в снимке обитает чувство лишённого координат топоса; жизнь застыла в шаге от события.

Обе фотографии выполнены в портретном стиле, на цветном снимке чётче выделена перспектива, в то время как в первом кадре из-за преобладания чёрного цвета изображение больше напоминает карандашный рисунок: платье и тёмный задний фон извлекают телесное сияние фигуры – белый цвет лениво растекается по коже, слабо смешиваясь с общей тональностью; сама фигура начинает распадаться на силуэты, лишь тело напоминает о существовавшей некогда цельности.

Во втором кадре вдалеке, высоко в небе, парит чайка. Странно говорить о фотографии в несовершенной форме, однако, взгляд длит движение вопреки прекращению оного; перцепция уже есть мышление, когда мы приходим к отсутствию нарративного корпуса. Маленькой фигуркой птица привлекает наше внимание. Деталь даёт импульс отсутствующей композиции – мы открываем имманентность кадра: из случайного снимка вырастает хроника воображаемого. Я уже не всматриваюсь в чайку на дальнем плане, а пытаюсь вспомнить ещё не рождённый образ. Девушка на пирсе – тело, сомкнутое гомогенностью кадра с пространством, но зрение подводит: стараясь ни на шаг не отходить от феномена, редукция становится возобновляемым противлением понятию.


Можно продолжать серию схожестей и различий этих двух кадров, но есть момент, стыкующий их тематически, на уровне мечтаний: девушка закрывает руками лицо. Этот жест лёгок и не агрессивен. На чёрно-белом снимке руки сжаты в кулаки, на цветном экспонат закрывает лицо ладонями.

Подобным жестом зачинается история, не имеющая ни начала, ни конца. Сюжет всплывает как бы сам собой; драматургия впечатляет не в силу собственной конструкции, а мгновением самовозникновения. Пришедшая из ниоткуда, чистая явленность противопоставляет моему телу божественную нерукотворность.

В данном случае фотография есть поза или срез. Интрига выхвачена как она есть, и ни о каком разрешении такой загадки сказать нельзя, поскольку однажды найденный ответ оборачивается очередным вопросом. Цель феноменологической редукции заключается ни в разоблачении тайны, а сохранении её как таковой; репрезентативная природа фотографии не исключает возникновение всё новых и новых экспликаций. Каким бы сложным ни было явление, оно – явление, и у самой глади, где с уст слетает фраза «я вижу», вспыхивают бесконечные очаги необъяснимого. Фотография представляет собой тот тип обмана, когда исчерпанность доказательства толкает к непрестанным попыткам уличить увиденное во лжи; ничего не пряча, фотография так или иначе скрывает, чем разрывает изнутри дискурсивные модели. Вместо окончательного понимания «что здесь», мысль находит новые мелочи и новые следы, но, казалось бы, всё уже давно сказано.

Она закрывает руками лицо.

Зачем ей это нужно?

Лицо – тайна тела. Фотография – закрытое лицо. Образ тем чище, чем сильнее он пробуждает желание захватить его и подчинить, поскольку подчинённый образ – место, где можно продемонстрировать свои познания и навыки в патологической анатомии. В мутной воде исчезает отражение, в то время как прозрачная вода вводит в заблуждение благодаря проницаемости: мы видим себя, но не верим в это до конца.

Показывая лицо, мы одновременно утаиваем его, тем самым сохраняя тело цельным и нерасчленимым. Прячась, тело остаётся телом – образом. И подобно фотографии, скрытое тело есть тело явленное. Мы сталкиваемся с целым, и поскольку оно неделимо, нам остаётся фактичность присутствия и ничего более.

Трудно удержать себя на той кромке, которая разделяет наше неведение и наши стремления свести неизвестное к известному. Самый желанный подарок образа – явление; орган образа – слух. Глаза пожирают образ, наша идентичность меняет ориентацию: я – то, что я сейчас съел. Слух есть тот самый орган, что держится явления, а не сущности.

Любой анализ моментального изображения принимает форму маскарадного перфоманса. Фотография дискредитирует движение, на место идеального корпуса она ставит вечно преображающееся в-себе тело. Я изменяюсь, не позволяя изменению стать объектом дискурсивного обмена. Мысль роится близ проницаемости, но постоянно сваливается в бездну, и по мере падения бездна шире открывает свою симулятивную природу: падение превращается в полёт. Невесомое прикосновение фотоаппрата ко времени обманывает последнее: из последовательности событий мы выхватываем витиеватость прошлого и ещё-не-наступившего, а настоящее обращается казусом.

И, как ни странно, охотничие силки в виде сюжета не работают; снимок (слепок) аппелирует к чувству, к созидательному смешению и преломлению концептов. Сам концепт является ничем иным как областью сдвигов и пересечений множественных серий; концепт – пульсация различия.


Валерий Акимов
Made on
Tilda