Issei Suda

ВАЛЕРИЙ АКИМОВ
ОЧЕРК ФОТОГРАФИИ
Глава 11. Пока я смотрю
Насколько бы снимок не был моментальным, мир будто бы уже готов подвергнуться очередному сжатию, стремительной и вместе с тем гармонической компоновке; мир готов к смерти, по ту сторону которой открывается равная себе серия повторений.

В фотографии, в самой её сути, есть определённый опыт неподлинности. Странно, но именно в фотографии он и даёт о себе знать, ибо в ней действительное добирается до истоков воображаемого, причём воображаемое приобретает здесь характер тотальности; если реальное находилось где-то за кулисами, то теперь кулисы вышли на сцену, и, ко всему прочему, в сцену обратился зрительный зал. Отсутствие прямой оппозиции правды и выдумки даёт нам шанс обращаться с запечатлённым мгновением как запечатлённым мгновением не этого времени и не этого места; всё равно что обезуметь, оставшись при этом в здравом уме. Мир, позволивший взгляду стать соразмерным с ним, ставит свою материальность под удар, поскольку, пойманная во множестве отражений, в области собственной смерти, материя лишается права быть средством выражения – материя становится самим выражением. В фотографии осуществляется истинная вседозволенность речи.

Живопись – это движение самой виртуальности, и каковы бы не были способности мимесиса, живописное изображение всегда будет продуктом и символом воображаемого, то есть живопись и виртуальное гомогенны. Фотография – наивысшая точка мимесиса – ставит предел виртуальному – смерть как незваный гость на пиршестве жизни, которой границы не писаны. Если до фотографии грёза есть моё вИдение, то после грёзы собираются в карту или в узор, тем самым виртуальное в припадке безумия, которое коренилось в виртуальном издревле, но всякий раз скрывалось, обращает взор на себя.


Дайдо Морияма
Пока я смотрю на фотографию, происходит момент изъятия смерти, повторение траектории света. Мой взгляд одержим идеей продления движения. Если на снимке изображён жест (а он всегда будет изображён в середине), мой глаз попытается довершить этот жест. Внешним фотографии может быть лишь усилие снять её природу, опровергнуть ей жёсткую априорность случая.

Фотография – след разрушенной цивилизации, однако никакой цивилизации, способной оставить подобный след, никогда не существовало; фотограф – мальчишка-археолог, мечтатель.

Акт воспоминания конституирует вспоминаемое. Воспоминание – следы в памяти, границы в памяти как мира, где каждая частица просвечена усилием вспомнить. Если бог – это имманентная сила вещей, как говорил Спиноза, то воспоминание – это имманентная сила любого образа, возникающего в сознании. И в случае того, что разговор ведётся в фотографическом дискурсе, воспоминанием станет весь мир – весь мир превратиться в руины никогда не существовавшей неизвестной цивилизации – тогда небеса осветятся иронией, и мы станем говорить – как если бы вещи, не противостоя языку, стали самим языком. Фотография оказывается свидетелем, как мы, вспоминая, творим – с серьёзным выражением лица, уверенные, что мы не творим, а воссоздаём – без допуска воображаемого к воссоздаваемому.


Made on
Tilda