Issei Suda

ВАЛЕРИЙ АКИМОВ
ОЧЕРК ФОТОГРАФИИ
Глава 8. Поэтический язык
Поэзию с фотографией объединяет проект деструкции световой фигуры; обнаружение света у порога собственного возникновения. Вселенная за мгновение до Большого взрыва – звенящая, беспроглядная тьма. Невозможно просто исключить источник света, дабы наново открыть тьму – это будет очередным этапом световой фигуры, но не её сингулярным состоянием, «шагом в сторону от собственного тела». Поэтическое слово, как и фотографический снимок, одушевляют смерть; момент перехода формы от одного своего воплощения в другое прерывается, тем самым растягиваясь в перманентную вневременную формацию; подобное есть язык как условие собственной жизнедеятельности. Однако, формация – это не возможность новой формы, а коренная мутация взгляда: чтобы увидеть вещь, необходимо отойти от света; именно тогда взгляд снимает с себя статус «кодификатора» увиденного. Вне света взгляд – это безумие вещи; фотография – обряд экзорцизма, когда из вещи изгоняется конструкция и утверждается контур. Вещь чиста, потому что опустошена; в таком случае экспликация не нарушит внешний покров видимого, ибо он возведён в предел; голос поднимается над языком, потому как последний отнял у себя денотат и принял свою абстрактную природу. Натюрморт здесь не изображает умертвлённое, он открывает жизнь на кромке сингулярного.


Antonio Palmerini
Бродский рассматривает поэзию не как один из способов продлить чувство, что скорее связывает поэзию с кинематографом – пробегающим движением поверх множества точек вариаций, но как возможность приостановить ощущение на уровне рецепторов. «Чувство вершится именно там, где оно парализовано, - говорит Бродский. – Иначе мы сталкиваемся с обманом понимания. Поэзия воспитывает в человеке жестокость по отношению к себе, она призывает только видеть. Описание – это рассмотрение. Но страстные стихи о неразделённой любви – это неразделённая любовь, которая будет повторяться снова и снова». Паралич сенсорики – фотография как мысль; поэт не вдаётся в громкие слова о пробудившемся образе, а с кантовской скрупулёзностью строит новый категорийный аппарат метафизики. Печаль, захваченная на границе тела, закольцовывается, как если бы она решила добраться до истоков своего существования; сознание печали есть счастье, поскольку именно в это мгновение печаль облачается не в одежды упрямой стихии, а в лёгкие наряды бытия.


Ксения Азаренко
«Пыль. И включённый свет только пыль озарит»

Ни эссенция, ни экзистенция – нечто противостоящее им обоим, - речь без языка; интонация изначально вживлена в сетчатку глаза. Дрожит туго натянутая струна – сдерживание последнего мгновения перед разрывом. Уже будто слышен короткий звон лопнувшей проволоки. Письмо уже написано и проговорено в теле, но не в уме, где ему сообщается коммуницирующая форма.

Первое, что интересует Бродского – мастерство прозы, стоящее поперёк поэзии (знаки не обозначают предметы. Вообще само понятие знака постигла злая судьба, когда нам пришло в голову, что наряду с обозначающим обязательно есть обозначаемое. Вместо мира расслоенного нам предстаёт стяжённое рациональным дискурсом мироздание, где вечно решается проблема денотата и коннотата. Предметы не хранят в себе имён, поскольку они по сути своей есть динамика. Знаки обозначают себя, в этом их порождающее свойство; нет такой вещи, которая когда-либо была готова быть названной. Знак обозначает мир, вместе с тем мира нет до знака. Дух приковывает метафору к реестру сходств и подобий, тело освобождает метафору). Изоляция смысловой избыточности в пользу визуальной развёртки пространства. В «Элегии» поэт «из двух зол выбирает большее»; фраза – обманный манёвр, подкрепление уверенности в законообразности символа и денотативном эквиваленте. Но следом мы натыкаемся на нечто другое – «звук вне мяса». Бестелесное существо, провозглашающее себя ничем и торжествующее своё вне-местное место среди вещей; безрассудство – это первое, что отличает мышление от языка.

Само поэтическое слово – запрещённый приём в игре экспликации. Бродский выбирает не интериоризацию выражаемого, но интенсивное овеществление чувства. Вместо страстного упоения светом, бьющим из нескончаемого источника, поэт стремится изъять источник; вещи лишаются семиологической ценности в желающем быть выговоренным высказывании. Игре избытка и сияния Бродский предпочитает строгую экономику фотографического дискурса (силуэты и пыль); поэту важно заставить взгляд «застрять в окне», чем «начинаться, нигде не заканчиваясь». Политику света поэзия обращает предметом собственного мышления, стараясь предотвратить попытки её возвращения в качестве конституирующего элемента.


Minor Martin White
Made on
Tilda