яна титоренко
В поисках скорби
Это должна была быть короткая авторская колонка, но она превратилась в откровенный рассказ представителя поколения, никогда не видевшего войны, о том, каково это – жить в стране, где помнить – долг.
раз
Я любила приходить в гости к прабабушке, когда была маленькой. У неё были скрипучие матрасы, на которых разрешали прыгать, перинные одеяла и высокие подушки, можно забраться и смотреть по телевизору о тайнах убийства Кеннеди. Сладостей много – леденцы, шоколадные конфеты, печенье, посыпанное солью. Прабабушка присаживалась на мою кровать и рассказывала о войне. Ей доставался неблагодарный слушатель, которого, кажется, не научили усидчивости. На телеэкране ждал сияющий Кеннеди – ребёнок не очень понимал, какой страны он президент, но мистическая тайна располагала к детскому вниманию.
Я не помню тех историй. Помню, что из еды у семьи бабушки была одна картошка, и как они ходили к озеру купаться. Бабушка говорила так, словно эти рассказы, которых ребёнок не мог понять, должны были изменить в нём что-то. Так учат ходить – не объясняя, что именно делать, но тихонько подталкивая в спину, чтобы из прошлых картинок сложился пазл, и малыш сделал шаг сам.

Я не понимала, о какой войне идёт речь, хотя меня исправно водили на парады и ребёнком я была довольно смышлёным. На уроках истории, когда название оформилось в голове – Великая Отечественная война – легче не стало : «А чем отличается от Второй Мировой войны? А почему напали? А зачем нужно было?». Много позже, в выпускных классах, мы выучили термины, всегда войну оправдывающие – геополитические интересы, идеология, имперские амбиции, темпы военно-промышленного развития, непримиримые разногласия. К тому времени появились рассуждения важнее. На круглых столах рассуждали о преступлениях Сталина, о количестве убитых во времена Сталина, о концлагерях, ГУЛАГе и доносах. В 16 лет я впервые взяла в руки Солженицына: его смелый, честный, обличительный тон вызывал у подростка неподдельный ужас. Солженицын говорил со страниц своего «Архипелага» голосом целого поколения, и это был надломленный голос. В университете мне попался Варлам Шаламов, и я поняла, что может быть иначе. У него были вкрадчивые, с тоскливой хитринкой интонации настоящего поэта, и сила литературного дара, во много превосходившая написанное, лишила меня сострадания. Я была потрясена силой его слова, но не силой его страданий.

На первом курсе я уже твердо знала, что монархист. Выбор был сделан, разумеется, из романтических побуждений, но это был твердый выбор, и он заставлял игнорировать красного дракона Советского Союза на карте мира и в исторической хронике.
два
В отличие от Солженицына или Шаламова, те, кто пишут о войне, делают это просто. Великая Отечественная война не осталась запечатленной в эпосах, но сохранилась на страницах дневников простых людей, и в этом её великая ценность. Как древние сказания и легенды всегда передаются вслух, теряя при написании часть своей власти, так и эта война может жить только в устной или любительской речи. Чтобы передать её боль на письме, стоило бы переиначить весь алфавит, адаптировать его для боли и страха. Даже военная поэзия – "Жди меня, и я вернусь" – о любви и о надежде. Там, где грохочут танки, музы, как известно, молчат.

В школе нам исправно показывали фильмы о войне, читали выдержки из дневников Анны Франк и Тани Савичевой; родители отрезали мне маленький кусочек хлеба и рассказывали, что в Ленинграде таким питалась целый день одна семья в дни блокады; нас водили в обязательном порядке на парады в честь 9 мая, чтобы потом тихим шёпотом ругать – мы переговаривались, уважая лишь безусловную немоту минуты молчания. Нас интересовала Чеченская война, Афганская война, геополитические интересы, биполярный мир, грузинский конфликт – всегда найдутся вещи более актуальные, чем противостояние полувековой давности. Нас заставляли чувствовать стыд, если ты вдруг оказывался не способен – чаще всего, в силу возраста – скорбеть. Было гораздо лучше, если кто-то плакал над песнями или стихами. Мне не очень хотелось плакать.
Я хорошо помню день, когда поняла, что хочу – не нужно, не заставляют – хочу пойти на парад в честь Дня Победы. Я помню, как писала друзьям, спрашивая, не хочет ли кто-нибудь пойти тоже, и никто не хотел. Мы были вдвоём, но это неважно. Компания, погода или настроение – в смыслообразующий день ничего из этого не имеет значения, потому что сквозь 60, 70 или 50 лет ты оглядываешься назад и видишь ту войну, и свою прабабушку, делившую клубень картофеля на всю семью, и поэта Константина Симонова, и военачальников, и рядовых, и город невинных, попавший в блокаду. Бухенвальд, Освенцим, Собибор – страшные названия звучат тяжелым ударом набатного колокола, у которого ты не спрашиваешь, по ком он звонит, потому что уже не можешь задавать вопросов. Их нужно было задавать прабабушке, пока было время, или в школе учителям, чтобы они могли пояснить, или авторам дневников, которые ты читал. "Почему?". Этот бердяевский вопрос уже сто лет задают русские мировой истории. Почему?
три
В нашей стране сложно жить. Ребёнок хочет смотреть развлекательный фильм или есть сладкую вату, а ему говорят о мифической войне, и это страшное слово въедается в подкорки, сворачивается животным ужасом внизу живота, прячется беспокойством между синих полосок вен. А потом ты выходишь на улицу 9 мая, и память твоего народа, несмотря на твое ей отчаянное сопротивление, оказывается сильнее твоего выбора. Всё, от чего ты бежал, догоняет и стреляет в упор, и это, может быть, единственный способ себя переосмыслить.

В нашем мире сложно жить. Он требует одновременно ненависти и прощения, сострадания и мести. Между ними всегда приходится выбирать, и краски, которые ты наивно считал только белыми и черными, смешиваются, чтобы на свет появился серый – самый вероятный оттенок в оценках добра и зла.
Недавно я услышала: «Хочу съездить в Берлин на 9 мая». Реплика вызвала скрытую усмешку и неуместную шутку. Конечно. В Берлин на 9 мая. Ха-ха.
Самая главная наука войны – научиться миру. Самая главная наука мира – уроки прощения. У каждого из нас есть право в любой день года поехать в Берлин. Не потому что в 45-ом, не потому что День Победы, не потому что «можем повторить» – да не хочет никто ничего повторять – а потому что это прогрессивная и красивая столица европейской страны. Страны, подарившей миру Хайдеггера и Гёте, Гейне и Ницше, Баха и Моцарта, Шопенгауэра и Вагнера. Единственное, что можно повторить – торжество нашей дружбы, общность наших достижений, единение наших культур.
я иду искать
Ничего нет страшного в том, что дети на День Победы счастливо выпрашивают у родителей сладкую вату. Ради этой сладкой ваты, может быть, и велась та война. Ради этих улыбок ребёнка, ради этих сладостей, ради беззаботной возможности не скорбеть. Эта скорбь придёт. Она больше поствоенной травмы целого народа – травмы, которая, я знаю, есть и у меня тоже – это часть генетического кода русского

человека, изучавшего историю, смотревшего телевизор, читавшего книги. В этой скорби истории наших прабабушек, медали наших прапрадедушек, георгиевские ленты, которые родители повязывают на пальто маленьким детям, леденцы, их носит в карманах бабушка, с которой вы вместе смотрите салют. В этой скорби сообщения, которые мы отправляем друг другу Вконтакте – да, мы их отправляем! – с Днем Победы. Мы в ней не побеждали, мы её не видели, мы изучали её так же, как военные походы Александра Македонского или Столетнюю войну, но только эта значит для нас так много, будто мы сами с неё вернулись, только у этой мы набираем оба слова с заглавной буквы – в социальной сети, где всё принято сокращать и украшать смайликами. Эта скорбь пришла – к каждому из нас в разное время – со слезами от военным песен, рассказов, редких встреч с ветеранами, когда они берут тебя морщинистой рукой за твою руку и, подслеповато щурясь, смотрят, рассказывая что-то о прошлом, которого ты не можешь даже вообразить, и ты плачешь слезами своей страны, чувствуя, как от истерики воздух кажется тяжелым и пропахшим гарью, и ты знаешь – не точно, но всё-таки знаешь, что однажды повяжешь ребенку георгиевскую ленту и поведёшь его за руку на парад Победы, рассказывая истории, столько лет передающиеся в семьях старинным обрядом из уст в уста – и обязательно купишь ему конфет и дашь возможность ничего не понять, чтобы он пришёл к этому сам. К геополитическим интересам, непримиримым разногласиям и далее, и далее, и далее, к праву ненависти, а от неё – к праву скорби, и дальше – к науке прощать.
Made on
Tilda