Яна Титоренко
На жизнь поэтов
Эссе-рассуждение о том, почему в России поэты всегда пророки
Поэт умывает слова, возводя их в приметы
подняв свои полные ведра внимательных глаз.
Несчастная жизнь! Она до смерти любит поэта.

Александр Башлачев, поэт и музыкант
Как родители выбирают книжку, которую прочтут своим детям в первый раз? Выбирают ли они ее вообще или бездумно вытягивают с полки любую, чья обложка удовлетворяет усталый эстетический вкус? Какой была ваша первая книга?
По-настоящему первая – та, которую вы сами выбрали среди других, которую запомнили и полюбили, но всегда есть другая – изначальная, первичная – вы ее полюбили против собственной воли и давно позабыли, но она что-то определила.
У всех разные ответы – сказки, потешки, легенды. Но первое стихотворение у каждого русского человека, хотя на этом моменте многие внутренне протестуют, это стихотворение с безупречным, классическим ритмом Пушкина. Можно придирчиво выбирать кроватку или матрешку, или цвет пеленок, но выбор поэта уже сделан за нас.
Когда мне впервые сказал взрослый человек о том, что он хочет перечитать "Евгения Онегина", я слегка опешила. Он должен был хотеть читать Мамардашвили или Хемингуэйя на крайний случай, но Пушкин – что там вообще можно перечитывать? Потом я сама открыла "Евгения Онегина" и поняла, что это – Родина. Когда в моих руках книга Пушкина, нет ни одного места, которое было бы Россией больше, чем то, что вокруг меня.
Поэт в России – больше, чем поэт
Сакральная, пророческая миссия поэта в России практически безусловна. Она подчеркивается школьным образованием. На уроках литературы поэтов проходят в ключе абсолютного поклонения перед ними. Школьники пытаются узнать щепетильные подробности биографии поэтов из глупого детского любопытства и в ответ всегда получают: «Не копайтесь в грязном белье! Читайте стих!». Поэта – как церковь – нельзя ни трогать, ни уличать в подлости.

Во многих странах мира поэт – стандартный представитель интеллигенции. Художники, писатели, музыканты и поэты – никакой разницы. Вокруг них не бегают с транспарантами «пророк», «гений» и «святой». Пушкин не был святым. Тем более святым не был Лермонтов. Вообще, поэты в России, даже самые лучшие из них, если присмотреться, люди подчас не самые приятные.

Иосиф Бродский предавал друзей. Осип Мандельштам вел себя до крайности высокомерно. Александр Блок подчеркнуто не общался с теми, кого считал ниже себя. Николай Гумилев всерьез думал, будто управляет миром. Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский взяли себе в друзья Дмитрия Философова и обвенчались втроем – поступок, едва ли отвечающий высоким нормам морали. И всё равно – вопреки обсоятельствам – говорят всегда одно и то же: «с поэта и спрос другой». Поэт может бить по лицу (как Мандельштам Толстого), может вести себя как подлец (как Бродский вел себя с Карлом Проффером, да и не с ним одним, друзья Бродского уже выстроились в очередь из желающих его упрекнуть), может ссорить приятелей (как Ахматова), может играючи вызывать на дуэли (как Пушкин). Ну что же, продолжают вяло бубнить века: "с поэта и спрос другой".
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
‎Таитесь вы под сению закона,
‎Пред вами суд и правда — всё молчи!..
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
‎Есть грозный суд: он ждёт;
‎Он недоступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперёд.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью —
‎Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
‎Поэта праведную кровь!

М. Лермонтов
Во времена Пушкина к поэтам относились без нынешнего пиетета – публика с нетерпением ждала новую главу «Евгения Онегина», как ждут очередной серии сериала, Гнедич переводил "Илиаду", Лермонтов подыскивал домик в Пятигорске. Всё изменилось по щелчку пальцев. Роковой выстрел, унесший жизнь обаятельного и всеми любимого Пушкина, и следом – стихотворение Лермонтова, печать вечного упрека системе на культурном коде русского человека: «Погиб поэт, невольник чести». Не человек, поэт. Что-то большее, маг вне категории. Кульминация упрека: «Но есть и божий суд». Лермонтов грозится, что обидчикам Пушкина фактически закроется дверь к прощению. Так считали, если вспомнить, ещё однажды в истории – неминуемая расправа свыше ждала убийц Иисуса Христа. Лермонтов уравнял в своем стихотворении две этих смерти. Он первый сделал Пушкина пророком. "Нет, весь я не умру", – писал Пушкин. "И когда Я вознесен буду от земли...", – говорил Христос. Вера в собственное бессмертие между ними одинакова.
Поэтический дар всегда кажется недосягаемой высотой. Можно научиться играть на фортепиано. Луганским или Мацуевым надо, наверное, родиться, но научиться играть – можно. Можно научиться рисовать. Навык письма тоже можно развить. Но поэтом, каких бы усилий ты ни прикладывал, без врожденного дара не стать. Ахматова говорила, что нужно писать стихи ежедневно. Гумилев организовал целый цех, чтобы научить писать правильно. И сейчас ведут мастер-классы и поэтические вебинары. Мандельштам такие курсы не проходил, не читал пособий и не оттачивал мастерство. Он просто взял однажды перо в руки, и мир больше не стал прежним. И в мире появились списки кораблей, прочитанные до середины, и тоненький бисквит, и ещё Россия, лето, и Лорелея к ним в придачу, и – гораздо печальнее – одна жизнь, принесенная в жертву, одна поломанная судьба, одна страшная участь. И всё это – в одном человеке.
Нет пророка в своем Отечестве
Эта фраза, кстати, тоже библейская: «...Иисус же сказал им: не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем». Нет пророка в своем Отечестве – так решил мир.
В нашем – есть. Они выстроены стройными рядами в оглавлении учебников литературы, и их имена с рождения знает каждый. Детей учат, что они – ангелы, поющие о добре и прощении, гении, пророки, мученики. Наверное, это тоже часть российского менталитета. Очень просто любить сказочную страну размером в половину мира, выходившую победительницей из всех воин и наследующей великой Византии. Именно так нас учат любить Россию. Но Византии нет много столетий, а дети вырастают, платят налоги, покупают продукты в магазинах, выходят на митинги и не понимают, куда делась та заснеженная детская сказка о великом государстве, и тогда они думают, что взросление – плохо, потому что взрослым нельзя верить в сказки. Правда же в том, что великие вещи просто любить – идею демократии и свободы, Америку, революцию. Сложно любить маленькое – провинциальный город, суп, который варишь на обед, близких, речушку за окном. Сказка – это великая вещь. Повседневность – маленькая. Между двумя этими чувствами пролегают долины равнодушия и печали, в которых люди тоже ищут себя. Любовь, начавшаяся с величия, закончится на первой неудаче и непременно станет разочарованием. Любовь, которая начинается с недостатка, расцветет бутоном искренних и нежных чувств.

Не обязательно говорить, что Александр Пушкин – солнце русской поэзии, что он был невероятным другом и прекрасным семьянином. Достаточно сказать, что он реформировал русскую речь и что, хоть он и великий поэт, иногда он вел себя подло – таково свойство поэтов. Обо всем остальном можно прочитать в томике стихов Пушкина, и это уже свойство поэзии – она ставит штамп вечности на любой обыденности, где оказывается.
Made on
Tilda