Валерий акимов
После «Мертвеца»
«Выживут только любовники» Джим Джармуш, 2013
Джармуш известный меломан, более того, он сам пишет музыку, в том числе для собственных фильмов. Правда, в его музыку не каждому дано вникнуть – это царство минималистского, немного заунывного стиля, генеалогически нисходящего к музыкальной архаике, когда музыка, плотно связанная с ритуалом, была подчёркнуто однообразна и ритмична, напоминая дыхание, порывы ветра, шум листвы – в общем, когда музыка ещё не вышла из миметического круга подражания стихиям.

В каждом своём фильме, если отталкиваться от музыки, Джармуш пытается создать определённую атмосферу, что произрастает напрямую из режиссёрского стиля, ибо Джармуш является довольно методичным художником, кто не ждёт от кино большой поддержки, кто понимает, что кино – это всё-таки иллюзия; на свой манер Джармуш возвращает искусству мимесис, иными словами, разрушает искусство во имя ритуально ангажированной реальности. Мизансцены в его картинах нарочито просты, камера почти не двигается, персонажи перемещаются в пределах кадра наподобие шахматных фигур – возникает не то чтобы созерцательность или медитативность, которой могут отличаться фильмы, например, Тарковского или Сокурова, однако Джармуш, с одной стороны, отстранён в своём стиле постановки, но, с другой – притягателен в том плане, что герои его – не куклы и не автоматы, а живые люди (одно из отличий Джармуша от вышеупомянутых режиссёров – в актёрах Джармуш видел дополнительный энергийный стимул, почему он и был открыт актёрской импровизации, индивидуальной свободе актёра (тот же феномен, присущий отношениям Акиры Куросавы и Тосиро Мифунэ), тогда как ни Тарковский, ни Сокуров не видели в актёре самостоятельной выразительной единицы – напротив, для режиссёров их толка актёр являлся, по словам Брессона, «натурщиком», марионеткой, следующей целиком и полностью воле автора; Джармуш, в свою очередь, будто бы находится на расстоянии от собственных картин – он наблюдает за тем, что снимает, не вмешиваясь в процесс напрямую, таким образом, Джармуш отдаляет от собственной фигуры функцию автора – скорее, он является сообщником, если не зрителем собственных картин), к разговорам которых зритель готов прислушиваться, несмотря на то, что иногда персонажи могут говорить о чём угодно, совершенно не внося никакой лепты в ход повествования, и тем страннее выглядит то, что именно из-под пера Джармуша выходит «Мертвец», где структурная прочность притчи (а притча всегда является текстом, имеющим определённое нарративное направление - от события к моральному исходу) соседствует с подобной стилистикой, как бы документальной, раскрывающей отличную от любых стилистических условностей экзистенциальную пульсацию; потому кажется, что персонажи Джармуша – исключительно избыточные для мирового процесса элементы, носители болезнетворной рефлексии, что не даёт им идти по тому же направлению, что и жизнь; не случайно героями фильмов Джармуша зачастую оказываются путешественники, изгнанники, маргиналы (в «Патерсоне» – это поэт, работающий водителем автобуса в одной из американский провинций) – те, кто остаются на обочине, поскольку не могут завершить свою мысль, прийти к какому-то итогу. И тем более значительным на этом концептуальном фоне выглядит фильм «Выживут только любовники», где данный аспект вынесен на иной уровень - к кочевникам (условно так назовём персонажей Джармуша) добавляются вампиры.

«Выживут только любовники», Джим Джармуш (2013)
Идейный выбор данного рода существ не случаен – вампиры просто выдворены за пределы существования – они истинные мыслители, поскольку жизнь их есть смерть, они поставлены по ту сторону времени; Сократ утверждал: смерть – провозвестница философии, мысль о смерти проводит различие между человеком и животным, заставляет его размышлять о своём бытии в мире; но вампир, по сути дела, уже прошёл этап смерти, примкнув к ряду нежити. В глазах Джармуша вампиры – кочевники, возведённые в двойную степень – философы, несущие посмертное существование, и потому полностью погружённые в мысленную незавершённость; тем не менее мир для них всё равно остаётся загадкой. Вечная жизнь – не жизнь, преодолевшая смерть, но принявшая последнюю в себя; вечной жизнью заражаются герои Джармуша, чьё нутро начинает грызть рефлексия, осознание собственного места в мире. Тут можно опять обратиться к «Мертвецу» – в финале картины Уильям Блейк не умирает, а продолжает путешествие, но уже в другом ранге, в ином пространстве. Может быть, он также становится вампиром...
«Выживут только любовники», Джим Джармуш (2013)
Джармуш едва ли не отождествляет фигуру мыслителя с фигурой вампира – у последнего в распоряжении всё время мира, чтобы осмыслить мироздание вплоть до последней его частицы, но это тягостный удел, что Джармуш подчёркивает, ибо вампир лишён той участи, которой подвержен человек – собственно, смерти. Неподвластный ей, вампир полностью вынесен за границы времени, он подобен застывшей фигуре. За открывшейся вечностью виднеется глухая стена, пересечь которую вампиру невозможно, её также невозможно пересечь мыслителю, что до конца сомневается в том, кто он есть, он сомневается в бытии; рефлексия по-своему умерщвляет человека, и Джармуш, судя по всему, снял фильм о философах. Не о личностях, нет, но о таких персонажах, что даже в смерть не поверят, когда она наступит, поскольку их патос, их движущая страсть направлена на поиск оснований мироздания. И так философ покидает темпоральность как таковую, он бросает угодья человеческого общества; порывая с собственными корнями, становится кочевником. Тот же Уильям Блейк из «Мертвеца» (примечательное в плане нашего разговора название) – отщепенец, он пришёл из ниоткуда и уходит в никуда, заведомо мёртвый, поскольку Блейк на протяжении всего своего пути нездешний, чужак для мира, который кажется абсурдным только тому, кто вненаходим подобной системе координат.
«Выживут только любовники», Джим Джармуш (2013)
Мертвеца, отправившегося много лет назад в странствие, мы встречаем в облике вампира, несущего на себе посмертное существование бесконечного сомнения. Тем не менее, смерти нужна жизнь, чтобы продолжать свой философический удел – вампирам нужна кровь; это тонкая диалектика инстинктивной динамики и мыслительной статики – да, Джармуш снимает фильм о мыслителях (обобщённо говоря), но при этом заканчивает картину тем, что появляются новые жертвы. Вампиры утоляют свой голод исключительно тем, что умножают небытие в бытии, что можно интерпретировать в разных плоскостях – от конкретных, продиктованных обычной жаждой, до абстрактных, например, пожирание временем мира – наподобие Кроноса, сжирающего своих детей, что не может не наталкивать на мысли о том, что вкупе с силами производительными в мироздании царствуют и силы реакционные, стремящиеся привести мир к изначальной статике, вернуть поток жизни к покою. Но что это за покой? В лице вампира это отнюдь не монолитная тяжесть ничто, но смятение мысли, ибо всякая мысль есть смятение от того, что мир попросту непознаваем – не в плане агностицизма, а по той причине, что мысль и мир – величины не соположные друг другу, поскольку всегда есть область, недоступная мышлению, и смерть находится в числе подобных областей, не смотря на то, что вампир перешагнул делящую живых и мёртвых грань; всё же, именно потому, что вампир не пошёл на сделку с миром, он становится мыслителем. Можно, конечно, резюмировать, что каждый мыслитель - это вампир. Почему бы нет? Мысль заразительна. Сомнение заразительно. Стоит обратить внимание, насколько вампиры в картине Джармуша пронизаны культурой: они её создатели, они подлинные эстеты, встающие костью в горле прожорливого Кроноса.

Культура как собрание определённых паттернов человеческой деятельности, в том числе по освоению и возделыванию бытия, в каком-то смысле так же реактивна – она создаёт застывшие образы во времени, сродни скульптурам. Вампиры - это наша память, территория, неподвластная времени; возможно, они ведут свою родословную от камня, подкинутого Кроносу под видом новорождённого Зевса…

Made on
Tilda