Яна титоренко
Хождение по мукам
Кто может знать при слове «расставанье»,
Какая нам разлука предстоит
В БДТ состоялась петербургская премьера хоровой оперы «Тристия». Теодор Курентзис и musicAeterna привезли её в качестве подарка к столетию Большого драматического театра. Написанная Филиппом Эрсаном на стихи заключённых, она впервые была показана на Дягилевском фестивале в 2016 году и с тех пор с успехом шла и в России, и за её пределами.
«Тристия» – круги Данте, хождение по мукам, песнь песней о свободе, которую истинный поэт всегда несёт в себе, невзирая на политические режимы, цензуру и тюрьму. Внутренний бунт обретает внешние очертания, в зале, пропитанном запахом ладана, разрастается Колыма – все двери закрыты, слышны отдалённые шорохи и шёпот. Солисты хора ходят кругами, спускаясь всё ниже в ад: тридцать три вокальных номера – тридцать три круга Ада у Данте. Бесконечное хождение по сцене создает иллюзорное ощущение свободы – все удивительно пластичны и подвижны в движениях. Потом вдруг с ужасом понимаешь, что выход в зал скрипачей и певцов – попытка выйти из круга, вырваться из лагерей, но они всё равно возвращаются потом на сцену – так отбывавшие наказание в ГУЛАГе неизбежно попадали в него снова. Режим беспощаден. Ад беспощаден. Когда яркий софит с жёлтым оттенком полицейского фонаря вдруг ударяет в лицо зрителю, как на допросе, пугаешься ты сам – своей собственной несвободы и несвободы своего государства.
«Тристия» написана на стихи французских и русских заключённых, но по своей природе она многонациональна: фагот задумчиво вторит японским хокку, дудук выделяет армянские мотивы, виолончель медленно тянет надежду, чтобы потом баян подхватил жаргон почти «блатных» песен с зоны. Контраст формы и подачи, смысла и исполнения. 11 музыкальных инструментов – мало, но из каждой мелодии, в которую они складываются, получается страна, а затем страны исчезают, уступая чему-то, что сверх мира.
Содержательно оперу можно разделить на две части: первая – французская – в духе Гюго, Вольтера, Руссо и каторги, вторая – русская – про Колыму и архипелаг ГУЛАГ. Они похожи отчаянием и борьбой, но всё равно глубоко отличны в сущностном: Мандельштам и Шаламов, самые известные авторы из выбранных русских, не были преступниками в привычном понимании этого слова. Они политзаключённые. За ними не числилось преступлений, кроме потребности высказываться свободно.
Теодор Курентзис – Вергилий, сопровождающий Данте в Ад, командует спускаться на следующий круг, и за ним неровным строем следует хор. Священнодействие медленно превращается в жертвоприношение, и шаман уже бьёт в барабаны. Разные инструменты, разные голоса, разные темы – «Тристия» сложно складывается в цельное произведение: о логике повествования гадаешь по выхваченным фразам, прочитанным фрагментам, угаданным инструментам. Вот сотворение мира и его конец, вот надежда на освобождение, вот любовь, вот залихватская воровская песня, после которой в зале кто-то не выдерживает и кричит «Браво» – неуместное в других обстоятельствах, но точное здесь, потому что восхищение чужой свободой всегда напоминает рок-концерт, где ты больше не стесняешься танцевать. «Тристия» – тоже рок, в том самом смысле, о котором все мы успели забыть. Это история про сопротивление, про внутренний бунт. «Если есть те, кто приходят к тебе, найдутся и те, кто придет за тобой», но страшно от этого никогда больше не будет, потому что полтора часа нам показывали жуткую несвободу, разъедающую людей изнутри, а сложилась она в монолог настоящей свободы. Тонкой мелодией скрипки из зала протянулась ниточка красоты поэзии, и бутонами стихотворений раскрылись глухие удары барабанов.
Данте спускается все ниже, круги на сцене рисуются всё чаще, красные софиты высвечивают черные фигуры. Выносят растяжку, на которой по-гречески написано «ад» – красными буквами на чёрном фоне – всё закончилось, мы пришли к самому низу, но за тьмой приходит свет – как в жизни, так и на сцене. Последний маленький островок – плотный круг людей, бывших преступниками и ставших братьями, они поднимают руки и головы вверх, откуда на них уже льётся голубоватый небесный свет надежды. В финальной сцене Данте в «Тристии» уступает место Гёте, и небеса всё равно побеждают, забирая Фауста себе – несмотря на то, что в нем могло быть зло, прощая ему всё дурное.
Фото: Никита Чунтомов, zaryadyehall.com
Это произведение может быть не про свободу России и не про свободу поэзии, а про личную свободу одного Теодора Курентзиса. В «Тристии» он демиург, который правит бал, Воланд, обучившийся дирижировать. Курентзис дирижирует всем – музыкантами оркестра, певцами, круговой порукой сцены, вниманием зрителя. Его руки словно бы ещё одна движущая сила постановки – изгибаясь в причудливых музыкальных узорах, они пишут историю свободы на невидимых страницах театра, который всегда цензурирован – если не планом стратегического развития министерства культуры, то канонами жанров. Когда в НОВАТе запретили «Тангейзер», Курентзис написал открытое письмо, и в нем были такие строки: «Что я теперь скажу людям по всему миру, которых я усердно убеждал в том, что Россия — страна высокой культуры, духовности и свободного творчества, а не империя зла, какой они себе её представляли в результате передергиваний западной пропаганды. Как посмотрю им в глаза?». Кажется, он придумал, что им сказать, и сказал «Тристию».
В «Тристии» все скованы одной цепью художественного замысла и держат равнение на дирижёра, даже целуясь, умирая, мечтая и проигрывая. В начале вместо эпиграфа прочли небольшую зарисовку Варлама Шаламова – о таёжной тропе, на которой хорошо писались стихи. На третье лето по ней прошел человек. «Тропа была безнадежно испорчена. За всё лето я не написал ни строчки». «Тристия» – тропа чужого вдохновения, на которую страшно ступить, чтобы ничего не испортить, но, в духе Хайдеггера, эта тропа всегда ведет к источнику.
Фото: Никита Чунтомов, newsko.ru
Made on
Tilda